(всё)Повинуясь выкраденному у ацтеков призванию я плету заговор из остатков дребезжащих нитей, натянутых между грудей колдуньи (кстати, молодой и весьма красивой). Я узнаю его: когда-то этот узор виделся мне во сне и препятствовал пробуждению. Тонкие пальцы указывают на две красные пульсирующие точки: точные уколы здесь и здесь принесут тебе славу, место в пантеоне как минимум трех народов и смутное полузабвение примерно на три-четыре тысячи лет еще у нескольких десятков. Все это бесплатно – цену ты уже заплатил при рождении.
Я тихонько перебираю пальцами и образами. Паутина слегка подрагивает, но пока не мерцает. Она ждет воли, решения. Я тоже жду, понимая, что сопротивление бесполезно и все же мне хочется хотя бы немного посидеть в молчании. Я рассуждаю так: "предположим существует некий необязательный к исполнению план, в котором есть несущественная ошибка, сознательно заложенная в него создателем. Эта ошибка – ты или какое-то одно твое действие, хотя ты и не знаешь какое именно. Ошибка не ведет к разрушению плана, но приводит к небольшому едва заметному искажению, которое, как ни странно, придает прелесть и живость общей картине. Ты это осознаешь и одновременно продолжаешь держать в руках иглу, волшебную палочку или кнопку, активирующую процесс в созданной тобой схеме." Паутина и колдунья не ждут и не думают, потому как не знают таких категорий. Они непреложно существуют где-то немного за границей моего сознания.
Я нахожусь между точкой и двумя плоскостями. Одна заляпана цветными четко очерченными формами. Другая – монохромными принтами времен одной из мировых войн. В точку сходятся линии моего зрения и она находится чуть позади моего носа. Плоскости же закрывают почти все внешнее поле зрения, оставляя небольшие треугольники света сверху и снизу. Я вижу их немного размыто, но одновременно точно знаю как они выглядят, кто их создал и зачем, более того, я подозреваю, что их создатель – я, или мое воображение. В руках у меня карандаш и я пытаюсь изобразить то, что вижу. Это очень важно и это следующий шаг на моем виртуальном пути от одного края паутины-лабиринта к другому. Когда чертеж закончен, я достаю зажигалку и он превращается в пепел, одновременно исчезают обе плоскости, а точка превращается в линию, затем в кольцо.
Колдунья смеется и называет меня ласковыми словами – в ней проснулся то ли материнский инстинкт то ли какое-то детское воспоминание. Этот смех пробуждает меня и заставляет задуматься почему не смеюсь я. Ведь только в моем смехе может родиться моя истина. Я робко улыбаюсь колдунье и тут же, понимая всю натянутость и неестественность этой улыбки, одергиваю себя, сдерживаю уголки рта и глаз, в которые через мгновение вползает тень. Я делаю рубящее движение рукой, хмурю брови и тут все-таки начинаю смеяться и не могу остановиться в течение минут десяти. Колдунья с удивлением смотрит на меня и легонько прикасается кончиками пальцев к моему лбу, я отвечаю на ласку и трусь лбом об ее ладонь, однако не могу перестать смеяться, смех становится непроизвольным и даже болезненным.
Отсмеявшись я переплетаю пальцы и понимаю, что осталось всего два шага. Передо мной лежит доска в луже синей краски. Синей же краской вокруг нарисованы кораблики, какой-то мусор и человечки. Похоже они тонут, а я смотрю на них как бы с воздуха, как птица, или с моста, как случайный прохожий. Я делаю шаг, вставая на доску, она шатается. Колдунья смотрит на меня с укоризной, опаской и одновременно надеждой. Я иду, доска то сужается, то расширяется, оставляя простор для фантазии, и в конце концов приводит меня к причалу, у которого на волнах покачивается небольшая, крепко сработанная лодка. Я качаю головой в такт движениям лодки. Появляется человек, засыпает ее до половины песком и, разровняв его граблями, начинает чертить узоры. Я продолжаю свой путь, слегка задевая сигнальные нити, так что скоро в воздухе раздается легкий звон, а затем и давно, но смутно, знакомая мелодия. Кончики ушей слегка горят и привлекают внимание пролетающих мимо чаек. Они кружат какое-то время вокруг, внимательно всматриваясь, затем отрывисто вскрикивают и исчезают. Я остаюсь один посреди степи.
Двенадцать километров веревок провешены между столбами. Время от времени появляются и исчезают ответвления и пересекающие мой путь линии. Но я точно знаю куда идти - это мой проект и кому как не мне помнить дорогу. Все четко и ясно, как-будто это модель или курсовая работа. Ритм равномерный, но не слишком усыпляющий, время от времени грамотно расставлены акценты и двойные аллюзии на классиков мирового кино, цветовые пятна настраивают на рабочий лад, линия уверенно следует своим изгибам. Я вспоминаю как однажды, лет пятнадцать или двадцать назад, в почти такой же ситуации, лабиринт казался мне неприступным, за каждым поворотом пряталась тень или всадник. Я даже как-будто привык к их появлению и со временем научился с ними болтать о всяких пустяках и пускаться в домыслы о природе и структуре лабиринта, хотя чуть разговор заходил на эту тему, они теряли интерес, скучали и предлагали сыграть в теннис или выпить чаю. За сто метров до дома, я вижу на обочине знак: "одностороннее движение". Занавески на окнах открыты, у дома стоит велосипед и ведро с водой. Я поднимаюсь на крыльцо и без стука вхожу в светлую просторную кухню.
Моя рука на ее плече, легко касается кожи основанием ладони. Вторая рука в воздухе делает пассы, как-будто я хочу пробудить ее ото сна или рассказать историю на языке глухонемых. Рука скользит от плеча к шее, я смотрю точно в зрачок ее левого глаза, пальцы касаются подбородка, щеки и затем уха, теребят волосы. Вторая рука останавливается на уровне груди, на расстоянии примерно трех сантиметров, центр ладони напротив соска. С пальца стекает капля воды и растекается по коже. Она не произносит ни слова, но чувствуется, что есть некое напряжение во всей этой ситуации. Мы оба еще не знаем (да и не хотим знать) чем она завершится. Мои воспоминания, как и ее мечты, весьма неустойчивы и изменчивы, так что это вызов для каждого из нас найти разрешение, оставшись при этом как-будто бы нейтральными и безучастными, соблюдая этикет и строгую логику мысленного эксперимента.
