Маай

Ты идешь как семнадцатилетний король, с измазанными по локоть руками полузомби перемещаешь свое тело в пространстве и, возможно, во времени. В твоих руках солнце и дым труб, керосиновая лампа и запах цветущей яблони, который ты сразу же забываешь. В твоей кобуре разряженный и ржавый пистолет, которым ты иногда поигрываешь как-будто бы изображая заправского ковбоя.

Твоя матрица запылена и кое-где поистрелась миллионами попавших на нее световых вспышек. Она еще способна улавливать свет, но не всегда готова его отпустить или превратить его во что-то большее чем смутное воспоминание. Твои победы маленькие: включить свет, налить себе чаю, представить цветущий сад или горы. Твой список дел на сегодня состоит из одного пункта: проснуться. День за днем ты его неукоснительно выполняешь. Все остальные твои дела либо не обязательны, либо приятны, либо в списках других людей.

Дверцы, окна, ручки, кнопки, рычаги, тумблеры, поверхности, светящиеся точки, руки и глаза людей — все это попадает в тебя, варится, перерабатывается и выплывает наружу в наглухо запаянных пластмассовых контейнерах с надписью: «осторожно — произведение искусства». Ты складываешь их аккуратными рядками, штабелями у стены и раз в месяц выносишь на общественную помойку, распродаешь по дешевке на гаражных распродажах или топишь печь — так они хотя бы дают тепло. Иногда упаковка нарушена и ты можешь почувствовать запах или увидеть цвет. Такие слегка бракованные экземпляры ты даришь друзьям или ставишь на подоконник в надежде, что из них что-нибудь вырастет и может быть зацветет или даже принесет какой-нибудь съедобный плод.

В твоих волосах запуталась пчела и не знает что ей делать: то ли сидеть смирно, то ли трепыхаться что есть сил. Ты тоже не знаешь, к тому же ты боишься, что с перепугу она тебя укусит. Так вы и идете дальше вдвоем, оба в нерешительности и неуверенности, боясь нарушить этот хрупкий баланс. Ты замечаешь цветы, зелень, легкие платья и улыбки. Пчела — запахи и голубое небо. Вы оба чуть-чуть мечтаете о том моменте, когда сможете снять эту неловкость и попрощаться, но одновременно и грустите, что этот небольшой случайный недолгий союз должен будет скоро распасться, но вы не пытаетесь ни форсировать ситуацию, ни выжать из нее как можно больше (для будущих воспоминаний или для интенсивности текущего момента), вы просто идете, дышите и смотрите вокруг. Потом пчела ловким движением освобождается, а ты еще некоторое время думаешь о ее улье и о том, как будут рады ее друзья и как она будет рассказывать им о своем приключении, чудесном освобождении, но умолчит о прогулке, так как не знает что о ней можно рассказать, ведь это было только между вами. И ты тоже думаешь, что вряд ли сможешь об этом кому-то рассказать. Да и рассказывать такие вещи уже давно некому.

В твоей груди разрез от ямки между ключицами до середины грудины. Тонкий — тысячные доли миллиметра. Через него внутрь проникает свет, а наружу выходит тепло. Он сокращается и сжимается как жабры при дыхании. Ты смотришь на человека — разрез расширяется, впуская его внутрь — всего целиком, как ели бы он был цветной, объемной, но бесплотной тенью (сверхточной голограммой). В следующий раз, раскрывшись он выпускает тонкий узкий поток тепла и внимания, обволакивая того, другого. Ты прикрываешь глаза, чтобы лучше почувствовать этот процесс и как-будто отклоняешься назад градусов на двадцать. Потом поворачиваешься вокруг своей оси и уносишься куда-то в сторону, подпрыгивая как козленок.

Твои руки состоят из нитей. Это похоже на кем-то недовязанный свитер. Они причудливо переплетаются, образуя переливающийся узор. Когда любимому человеку холодно, ты заворачиваешь его в эти нити, пытаясь согреть или хотя бы рассмешить его нелепостью попытки. Иногда вязка обретает упругость, образуя какие-то трехмерные фигуры. В такие моменты воздух вокруг как-будто обретает живую плотность, а руки-фигуры образуют с ним единое целое, начиная меняться, трансформироваться, двигаться, переливаться. Ты уже не можешь понять руки ли это двигают воздух, или воздух — руки, или граница между ними уже вовсе исчезла, так как узор уже повсюду: на стенах, полу, лицах людей, облаках и даже просто в воздухе. Затем мерцание узора ослабевает, он тускнеет и теряет форму, а нити и вовсе исчезают и ты уже не можешь вспомнить или угадать были ли они на самом деле или ты это где-то вычитал.

Под правым коленом у тебя слегка сдавливающее ногу каучуковое кольцо. Когда-то его там оставил один человек (или обстоятельство?) на память. Ты и не снимаешь. Не для того, чтобы помнить (вряд ли ты забудешь, хотя со временем память все-таки тускнеет?), скорее оно стало одним из твоих многочисленных магических амулетов. Ты даже не знаешь для чего он — просто, чтобы было не так страшно. Или чтобы все просто было хорошо (не менялось слишком радикально?). Ты и сам не знаешь за что отвечает каждый такой амулет, но они совершенно точно все разные, ты помнишь историю каждого из них. У каждого свой как бы характер. Например, у этого есть привычка время от времени заползать повыше (интересно зачем?) и еще он теплый. Впрочем, большинство из них почему-то теплые. Интересно, что ты никогда не заводил их специально, они всегда как-будто находили тебя сами и поселялись в твоем подсознании, где-то на твоем теле или в доме.

Внутри твоей головы есть небольшое пространство, наполненное пустотой, как теннисный шарик. Когда ты смотришь туда, ты видишь там разные картинки: другого себя, свой дом и жену, летние прогулки и космические корабли. Но часто ты не видишь там ничего, кроме серо-желтого смога, через который даже смутно не проступают контуры. В такие моменты тебе кажется, что что-то надломилось или изменилось, что ты больше не способен мечтать и хотеть. Усилием ты пытаешься вернуть то что было, как стучат по телевизору в надежде поймать пропавший сигнал, но смог только еще больше мутнеет, если вообще как-то реагирует. Тогда ты садишься в метро, выходишь на какой-нибудь станции и начинаешь передвигать ноги — одну за другой — километров двадцать или тридцать, впитывая следы проходивших здесь за сотни лет людей.