Она

Посади себя за стол и начни обдумывать план перекрестного опыления. Картонная пчела перемещается из точки А в точку Б по нехитрой таектории, производя сотни манипуляций своими угловатыми лапками. Все рассчитано точно — в акции участвуют трое. Двое обмениваются и получают удовльствие, третий работает и зарабатывает себе на хлеб. Или наоборот. Двое производят пищу, ароматы, привлекательные цвета, легкое, едва заметное шевеление и покалывания для своего друга-романтика, вылетевшего пораньше с утра на прогулку. Однако, акция все же имеет строгий план, четкую структуру и последовательно действий, прямая связывает исток и устье, хотя со стороны непосвященный может поразиться сложной механике процесса:

Короткий взгляд, опущенные ресницы, трудовой день закончен, трудовой вечер уступает место нескольким небольшим часам сна. Волосы ласково касаются подушки как бы уговаривая ее немного передохнуть и наполниться мягкостью и неярким светом. Сны уже заготовлены и лежат про запас еще с прошлой зимы, заботливо упакованные в парафиновую бумагу и перевязанные бечевкой. «Сегодня можно один», — решает она и ее пальцы оживившись аккуратно развязывают, разворачивают, распрямляют, разглаживают, легонько пожимая и поглаживая. Колышащиеся тени и сети за окном тихо шепчут: мы приветствуем тебя, наша Королева, приди и правь нами и мы вечно будем любить тебя, если не забудем или если прозрачный слон не вернется из дальней страны с волшебными подарками. В одном ухе раздается едва слышная музыка, в другом — гудок разбушевавшегося, но такого манящего паровоза, что пыхтит, разбивая в брызги накатившую волну прибоя.

Серо-румяное утро касается своей когтистой лапой или шершавым языком ее шеи и тут же настойчиво требует внимания, едва заметив признаки жизни, подаваемые хозяйкой. Но ей не хочется вставать, пока утро не станет более желтым или на крайний случай — оранжевым. Для этого сгодится и апельсиновый или морковный сок, и фотография в альбоме, и поцелуй любимого. Тогда можно уже открыть, наконец, глаза, растрепать волосы и протянуть взгляд на встречу уже позеленевшему, расцветшему вишневым и абрикосовым лету.

Волшебство предполагает смутное, неясное ощущение нереальности и слегка щемящее чувство где-то чуть ниже грудной клетки. Каждая клеточка (в этой области или чуть выше) как бы сжимается, предвкушая (или предчувствуя) гигантский, манящий, но, тем не менее, страшный прыжок в новое то-чего-еще-не-было-и-возможно-не-будет, если клеточки, забывшись в своем изумлении, не забудут распрямить свои внутренние пружины. Но когда это произойдет, прыжок будет неизбежен, как осень, сменяющая середину сентября, с ласковым укором разрушающая все надежды на вечное лето.

Семь шагов в неизвестность сами собой незаметно упаковываются в небольшую пятиметровую прямую, которую прислоняют к стене и забывают в чулане или подвале загородного дома. Семь четких ясных отпечатков в душе, оставленных когда-то давно любимыми или ненавидимыми. Как прожиги на куртке или проколы в ухе, они напоминают о себе, когда на них невольно (или вольно) падает взглад или луч воспоминания. Легкое движение наждачной шкурки обнажает нерв и присоединяет к нему электрод. Пульт сам собой (да-да здесь все происходит как бы само собой) оказывается в ее руках. Миг сомнения и нерешительности растягивается на десять лет, вбирая и впитывая новые воспоминания, запахи, образы, цвета, шероховатости, озарения, присутствия, силы, слабости, соль, спички, пачки макарон, геометрические фигуры и несказанные слова. Пульт по-прежнему в ее руках, но она, как положено в таких случаях, все еще медлит.

Игла доставляет неприятности, забавляясь игрой с пальцами и следованием или не следованием тончайшей нити повествования. Она наслаивает друг на друга образы, сшивая их накрепко в толстые одеяла, а иногда, как бы невзначай, оставляет какой-то из швов незаконченным, приятно свободным от условностей, стогости и крепости связи. Она помнит многое: и добротные, крепко сколоченные истории, расказанные стариками, и прыгаюищие, резвые, опрометчивые, но энергично обаятельные истории чьей-то основательно подзабытой молодости, сказки, в которых добро и зло вместе не знают, что же им делать дальше, и рассказы о теплых краях, и фантазии о вечном лете и шагах по мокрой утренней траве. Она проникает в каждую из них, легко (ведь для этого она и создана) и так же легко покидает, унося из них маленькую частичку для собственной истории, которую приятно рассказать за кружной ягодного пунша, а затем, как-бы между прочим, выскользнуть из пальцев, блеснув на последок крохотным, но таким правдивым отражением, которого, однако, никто не увидит.

Она плачет.